Театр, в котором плачут люди

  ПРЕ-ЛЮДИ-Я…

Какой маленький, какой Большой театр! Игра ансамбля актеров – восхитительна! Браво!…»
«Крутой спектакль «Затмение»…»
«Знаете, я часто хожу в театры, как правило в Большой и академические, но только в вашем, на спектакли «Белые розы, розовые слоны», – плакала… Светлана Мизери – великая актриса!…»
«Сопричастность», – ты молодей…»
«К нам привыкли относиться как к толпе. В вашем театре, словно у больших писателей, уважительное отношение к каждому как к Личности. Спасибо. Дай вам Бог осилить все трудности…»
Эти несколько фрагментов из книги отзывов, в которой пишется история московского драматического театра «Сопричастность», лишь отчасти передают атмосферу, царящую в уютном доме на улице Радио, 2.
Читая в периодической  печати статьи о том, как умирают театры, мне захотелось рассказать, как родился и набирает жизненную силу творческий коллектив, возглавляемый заслуженным артистом Российской Федерации режиссером Игорем Михайловичем Сиренко.
Т. М.: Игорь Михайлович, знаю, в недавнем прошлом вы были актером театра имени Маяковского, ставили спектакли в театрах имени Пушкина, Гоголя, пробовали силы как администратор – были директором… Что побудило вас создать свой театр?
И. С.: Прежде всего, внутренняя готовность и чувство ответственности за все, что происходит. Когда я понял, что есть уже достаточный опыт и что я обладаю, как выразился мой друг кинорежиссер Е. Герасимов, «способностью через чувство человеческое открывать неизвестное в известном». Если хотите, на том стою! Ведь что происходит сегодня? Сплошь и рядом создаются и придумываются в сфере искусства всякого рода подпорки: иллюминация, шокирующие атрибуты – для того, чтобы привлечь зрителя. Я же хочу, чтобы зритель шел к нам по велению души. Чтобы ему хотелось прийти в Театр – в том классическом понимании, каким он был задуман природой. Так мы по крайней мере сохраним и театра, и труднейшую профессию «актер».
Т. М.: Вашему театру четыре года. Год вы работаете на этой сцене. За столь непродолжительное время московский зритель увидел в вашей постановке «Трагедию вождя и народа» О. Бенюха, «Отравленную тунику» Н. Гумилева. «Белые розы, розовые слона…» У. Гибсона, «Затмение» С. Злотникова, в перспективе премьера «Месье Амилькар» И. Жамиака, «Любовь – книга золотая» А. Толстого… Где силы берете?
И. С.: В творчестве.
Т. М.: Режиссуре не учат. Ваше определение профессии «режиссер»?
И. С.: Опыт творческой жизни позволил Бернарду Шоу ответить на подобный вопрос весьма оригинально: «Я никогда не мечтал быть драматургом, поскольку я им родился», Что же касается меня, то до сих пор я не решаюсь назвать себя режиссером – это профессия каждого дня. Испытание идет каждое мгновение. Отсюда и самоконтроль, и трепет, и волнение. Есть аксиома В. Немировича-Данченко: Автор – Актер – Режиссер. Я и Мы ничего не придумываем. Мы идем за Автором.
Т. М.: Я обратила внимание на то, что в символике вашего театра присутствует триединство.
И. С.: Триединство высшего порядка. Создавал эмблему юноша, художник Николай Панин.  Это важно. Ведь как случилось то, что с нами случилось?  Нас приучили воспринимать себя только в земном измерении. Но есть нечто высшее. Часто ли мы думаем о существовании реальности, ведущей в бесконечность? О гармонии миропорядка? О нашей связи и взаимозависимости?.. Эти мысли есть в каждом нашем спектакле, в эмблеме, значит – в душе молодого человека.
Т. М.: А название театра – «Сопричастность» – тоже не случайно?
И. С.: В названии – эстетическая программа: да, мы хотим быть причастными и к нашей истории,   и к наследию прошлого. Мы ведь только эстафета жизни. Наша задача – сохранить и развить в этой неразберихе творческую индивидуальность. Чтоб было что передать.
Т. М.: В труппе вашего театра народная артистка Светлана Мизери, актеры Борис Панин, Наталья Кулинкина, Николай Тырин, Мария  Зимина, Николай Руманов, Михаил Жиров, Владимир Кардонов, другие не менее интересные мастера сцены, составляющие единый организм. Они не играют – они живут страстями своих героев настолько естественно, что зрители невольно становятся соучастниками действа, это заметно – по реакции зала, по тем откликам, которые оставляют они после просмотра спектаклей. Какими критериями руководствовались вы, подбирая команду?
И. С.: Порядочностью человеческой и преданностью профессии.
Т. М.: Несмотря на то, что все ваши работы поднимают проблемы вечные, глобальные, все они о любви и прежде всего о любви. Насколько я понимаю, такому прочтению драматургии в немалой степени способствует режиссура?
И. С.: У нас короткая память: вот мы говорим о племени майя, о скифах, а большинство людей уже не помнят Хиросиму, Чернобыль. Исследуя  главный предмет искусства – человека, я пытаюсь проникнуть в его сердце. Разрабатывая тему – человек и власть, личность и общество, –  я пытаюсь достучаться до сознания, чтобы каждый самостоятельно вышел из быта  на уровень глубинных философских обобщений. Без Любви, без Веры у нас нет будущего. Если удается донести эту мысль до зрителя, даже в единичных случаях, – мы не напрасны. Наука доказывает, что муравьиные инстинкты совершеннее человеческого сознания. Исчезло немало народов с лица земли по недальновидности, беспечности. Можем исчезнуть и мы. Все человечество, в одночасье, если не изменимся внутренне.
Т. М.: О чем вы думаете чаще всего?
И. С.: Мысли мои? Они о наших детях. Во время школьных каникул я просмотрел репертуар театров – почти ничего нет для детей. Да и наш театр показывает всего один спектакль «Тайна заколдованного портрета» М. Панфиловой-Рыжковой. Он держится только на энтузиазме актеров. Я хотел бы поставить для них А. С. Пушкина, Диккенса, Гауптмана, но на постановку нужны большие средства. Надо ли говорить о средствах, когда почти утрачен генофонд?! Восстанавливать – понадобятся многие поколения. Ускорить процесс – задача интеллигенции. Только высокое искусство может разбудить в маленьком гражданине чувство прекрасного. Тогда слова «духовность», «нравственность», «патриотизм» не будут казаться ему иностранными. Но без смыслового наполнения ничего не получится.
Т. М.: Острые воспоминания вашего детства?
И. С.:  В детстве не мог стрелять из рогатки по воробьям. Однажды подобрал раненую птицу, перебинтовал ее, положил с собою в постель, а ночью во сне придушил ее своим телом… Передать словами, что я испытал утром, и сейчас не могу. Такое же чувство было, когда, сажая вишню, ненароком обломал основное корневище. Весной она так пышно зацвела, но вскоре засохла.  Простить себе не могу.
Т. М.: А радостные воспоминания?
И. С.: Есть, конечно. Когда Борис Евгеньевич Захава после первой консультации принял меня в Щукинское. Когда сразу после окончания училища Н. П. Охлопков взял меня в труппу Театра имени Маяковского. О, это вообще целая история! Меня повезли к нему на смотрины на дачу. Мастер сидел в лесу, дымился костер – как сейчас вижу надвинутый на лоб серый берет… Не глядя на меня: «Вон видишь сосну? – А сосна была метрах в тридцати. – Читай оттуда «Песню про купца Калашникова». Я – в золотом галстуке, плащ-болонья… 60-е годы, модно было… Плащ – вихрем к ногам Учителя, я – к сосне.
Что я хочу сказать? Великие мастера помогали раскрыться таланту: Захава любил меня, верил в меня… Гончарова вспоминаю с благодарностью – двенадцать лет проработал у него актером. Суровая школа была, но очень нужная.
Т. М.: Вы с таким почтением говорите о своих учителях. Портреты Михаила Чехова, Охлопкова, Е. Вахтангова в вашем кабинете…
И. С.:  Конечно, я следую их традициям и Заповеди: «Ученик, превзойди учителя…». Превзойдешь, не превзойдешь – не в том суть. Лучше того, что они нам дали, никто ничего не придумал. Я  считаю своим долгом будить в людях почти умершие чувства доброты и сострадания к ближнему. . иначе в кого же мы превратимся с этой воинствующей дикостью?
Т. М.: Давайте хотя бы на мгновение представим, что в мире нет, исчезли вдруг музыка, поэтические строки, живопись… Что будет тогда наша жизнь?
И. С.: Ночь.
Т. М.: Как вы относитесь к тому, что ваш театра расположен рядом с храмом Вознесения Господня?
И. С.: Знаете, если в этом храме будут молиться хотя бы четыре бабули, я верю, что-нибудь хорошее они все-таки вымолят.
Т. М.: Извечное «Театр начинается с вешалки», на мой взгляд, заменено у вас на «Театр начинается со зрителя». Здесь все подчинено Ему. В зале всегда присутствуют, как правило, представители трех поколений. Это программа?
И. С.: Да. Мы мечтали о своем зрителе, он у нас есть и, надеемся, будет всегда.
Т. М.: Что вы считаете самым трудным в человеческой жизни, самым необходимым и главным?
И. С.: Встречу с самим собой. И делаю все, чтобы как можно больше людей, проживая с актерами жизнь героев, встретились с самими собой. И изменили мир.
Тамара МЕЛЬНИЧУК
(Газета «Спасение», июль, 1994 г.)