Читая письма фронтовиков, артисты плакали

Премьера московского театра «Сопричастность»

Разгар лета – мертвый сезон для театров. Труппы в отпусках, прошедшие постановки – нашумевшие и не очень – как бы покрылись легкой паутиной: что-то может и не возродиться в сезоне новом – иные будут кумиры, иные сенсации…
Впрочем, это явно не относится к премьере под занавес в театре «Сопричастность». Спектакль, поставленный главным режиссером Игорем Сиренко по пьесе Александра Матвеева «Голос за тонкой стеной», необычен для сегодняшнего театра. Сюжет его прост и одновременно романтически приподнят: немолодая женщина бережно хранит письма солдат, не вернувшихся с войны. Ее внучка Лиза сочувствует идее сохранить письма для истории. Но ломают их старый дом, и кажутся лишними в новой обустроенной жизни пожелтевшие треугольники. Так, по крайней мере, думает жених    Лизы..
Спектакль наивен, трогателен и… мудр. В этом триединстве – слагаемые притчи. Жанр, как известно, редкий на театральных подмостках. С том, как создавалась пьеса наш корреспондент беседует с драматургом Александров МАТВЕЕВЫМ:
– В восьмидесятые годы в канул празднования 40-летия Победы была очень популярна операция «Фронтовое письмо». По просьбе многих редакций читатели присылали в газеты сохранившиеся в домашних архивах солдатские письма. Они приходили мешками. Сколько новых, волнующих историй войны обнаружилось! Но главное – мы увидели ее иными глазами: не из сводок Информбюро, не из отчетов и мемуаров генералов, а из солдатского окопа, где от боя до боя солдат успевал и перекурить, и постирушку «навести», и письмо родным написать…
Когда  историк Илья Альтман организатор этой акции принес мне письма, передо мной будто сокровищница открылась: ситуаций, характеров, трагедий… Это был такой материал! Уникальный! Я буквально набросился на него. Но не тут-то было. Обширный, колоссальный пласт не давался. Писать бытовую драму – и одного письма хватило бы, а тут сотни!..
Я и сейчас не знаю, что это вышло. Притча? Символ? Писалось как-то блоками. Тут – о счастье. Здесь – о надежде на возвращение с войны. А там – гибель солдата, крушение  надежд…     Двенадцать лет я бился. Один из первых вариантов показал в Театре имени Ермоловой. Там в литературной части работала тогда Елена Якушкина – та самая, что молодого Вампилова поддержала. Она и мною занялась. Я приходил к ней домой. Она вела меня на кухню – такой «пенал», знаете? Сажала на стул: «Здесь всегда Саша Вампилов сидел… Читай мне пьесу…»- Я читал. Она плакала и говорила: «Ее, наверное, долгое время никто не поставит. Но когда-то найдутся очень талантливые люди, которые за это возьмутся. Я не знаю, когда, но они это сделают…».
– Этими людьми стали режиссер и актеры  театра  «Сопричастностью. Как  вы оказались в нем?
– Случайно. Зашел, уже не помню, по какому поводу, разговорились.      Игорь    Сиренко сказал мне: «Вот вы драматург. А нет ли у вас пьесы для нас?» Я: «Есть, но вы нее равно не поставите». Он: «А ну-ка, принесите…». Я и принес. Потом я ее перерабатывал специально под актеров этого театра, под режиссера. Какие то вещи убирал, что-то добавлял… Здесь очень чуткие, прекрасные актеры собрались: Светлана Мизери – народная артистка России, Марина Зимина, Владимир Михайлов, Николай Тырин, Владимир Дьячков… Все так эмоционально воспринимали. Каждое слово! Когда озвучивали тексты  писем,  артисты  плакали.
– Эта запись, на время останавливая    действие, звучит в спектакле.  В  простых бытовых подробностях, в милых     семейных словечках столько любви, надежды, веры…  Это очень действует    на зрителя.  Но не было ли тут риска? Ведь драматургический материал в таком случае становится лишь оправой для подлинных человеческих исповедей?
– Я и ставил перед собой такую задачу. Я хотел, чтобы документ стал вершиной спектакля. Выше его, на мой взгляд, ничего нет! Я нашел драматургию слова там, где ее не искал никто и никогда – в обыкновенных солдатских письмах с фронта.  Именно на это отзывается зритель.
– Но в спектакле звучит не только документ. Вы вводите в его ткань куски из произведений  Шекспира, Тургенева. Иные критики скажут: вот,   мол, поставил себе подпорки из классики…
– Я  пошел на это сознательно. Поскольку очень определенно понимаю задачи искусства. Все уже создано в мире, все существует. Художник не придумывать должен, а отсекать лишнее, придавать сущему форму. Гениально это умели делать Шекспир, Чехов, Тургенев… И так далее, ряд бесконечен! Но созданное ими лишь аккомпанирует документу.
– А как вы пришли к тому, что каждый образ в пьесе чуть ли не с первых реплик героев трансформируется в символ? Причем однозначно узнаваемый: старая Женщина – Родина. Она же – Память о погибших. Красавица Лиза – Совесть. Молоденький лейтенантик, спасший письма от поругания, – Русский Воин.
– Видимо, все это было заложено в самом материале. И в конце концов обнаружило себя. По правде сказать, я не пишу пьес. Они как бы самозаписываются. И ведут за собой. Сейчас-то я ясно вижу: да, Родина, да, Совесть,     да, Память…  А когда работал,  у меня, как у всякого нормального человека, гражданина, в голове  звучало: если отнять у нас совесть и память, ничего больше не останется. Об этом спектакль.
– Но, согласитесь, современные умы разъедают ирония, самоуничижение. И еще того хуже – равнодушие. А ваш Русский Воин и в конце спектакля застывает обелиском на сцене… Такие прямые «посылы» в зал не очень    приняты сейчас.  Вас не страшат возможные обвинения в конъюнктуре или, напротив, в идеализации давно развенчанного?
– Я думаю, все зависит от точки отсчета. Уровень искренности письма,   отправленного с фронта, ни с чем несравним, но все-таки он предполагает       ответную искренность. Ее и демонстрируют режиссура спектакля, игра актеров.
Нельзя развенчать героизм целого народа! Еще когда читали пьесу в театре, обнаружили общее понимание: для всех нас 9 Мая, День Победы, – огромная дата. В нас генетически отозвалась прошедшая война, никого не минула… Мой отец воевал на Карельском фронте – в том месте до сих пор сохранился столб с надписью «СССР», но рассказывал о войне он очень скупо, да почти и не рассказывал… И в других семьях так. Но рассказы и не нужны. Мы чувством все это понимаем. Вот почему, конечно, ни конъюнктуры, ни идеализации в спектакле нет. Есть ощущение пронесшейся над страной трагедии. Увы, уже новые войны пришли на нашу землю. Но та война долго-долго будет тревожить и нас, и детей наших. Пока, наконец, воспоминания о ней не станут в народе чем-то вроде сказа. Бесследно эта память исчезнуть не может. Как найти работу не имея опыта — это вопрос интересующий многих выпускников и студентов.
– Эта  пьеса,  как я  понимаю, у вас, конечно, не единственная. Расскажите о других.
– Есть у меня пьеса «Смерч»: в ней действие происходит сразу в нескольких временных плоскостях. И знаете, что интересно? Она по сути     предсказала, то, что случится с на шей  страной –  как этот огромный и, казалось, надежный дом начнет рушиться. Есть у меня сейчас свой театр в    Восточном муниципальном округе – в Доме творчества «Преображенское» ребята сами сочиняют пьесы, сами пишут музыку, сами играют. Сгусток   энергии в них огромный.
Беседу вел Ирина МЕДВЕДЕВА
(Газета «Правда», 8 августа 1995 г.)