Под знаком вечности и рока

«В театре «Сопричастность» я оказался случайно. Никогда раньше не был. По той самой причине, о которой говорил Пушкин: «Ленивы и нелюбопытны». Пришел не без скепсиса: мол, «чем будут удивлять?» – нас же, как известно, ничем не удивишь… Удивили… Игралась премьера, пьеса Гарсиа Лорки «Кровавая свадьба» в новом (замечательном) переводе Натальи Малиновской и Анатолия Гелескула. Пьеса трудная, нашей сцене практически неведомая: высокая трагедия. Как играть такое, не впав в мелодраматизм, в ложную патетику? Почти невозможно – отвыкли. Отвыкли играть и, что также немаловажно, отвыкли слушать.
Театр «Сопричастность» маленький, даже крошечный. Зрители – в основном школьники, но и такие персонажи, как Юрий Норштейн или Ольга Лепешинская, вместе с Варварой Ушаковой, некогда педагогом главного режиссера театра «Сопричастность», его создателя и вдохновителя Игоря Сиренко. Еще Лев Осповат, автор первой на русском языке книги о Лорке. Такое вот сочетание – совсем еще детей, с Лоркой вряд ли хорошо знакомых, и знаменитых мэтров, всезнающих и искушенных.
Существует версия, что сюжет пьесы был подсказан Лорке одной газетной публикацией, и, стало быть, время действия – первая половина ХХ века. Да, в поэтическом тексте и в самом деле есть некоторые приметы современности. С другой стороны, эпический склад пьесы несет на себе отсвет – и аромат! – вневременности. Пьеса лишена «быта» – несмотря на присутствие вполне конкретных предметов «домашнего обихода», она происходит везде и всегда. Она испанская – но одновременно и вселенская. Притча «на все времена».
Высокая трагедия, почти лишенная «плоти», играется с удивительной, подкупающей естественностью. Прежде всего, Светланой Мизери. Так играла когда-то Анна Маньяни, такой осталась в моей памяти Юдифь Глизер в роли брехтовской Мамаши Кураж. Умение играть «отвлеченность», почти схему – великое умение: редкое, почти несбыточное. Мизери произносит текст Матери и с торжественностью героини испанского эпоса, и с вполне земной болью и печалью русской крестьянки. Играя некий «архетип» матери – она играет и обычную женщину, сегодня и сейчас живущую с постоянной мукой, предчувствием потери сына.
Светлана Мизери играет вечные истины, но так, что шумные, современные детишки слушают, затаив дыхание. После спектакля Лепешинская спросила молодых актеров: «Где вы научились так танцевать?». Услышать такое из ее уст!.. Александр Ильин (Жених) действительно обладает замечательной «испанской статью». Танец Игоря Сиренко – сдержанный, скупой, горделиво-«тореадорный», но и – развеселый, яркий, ярмарочно-балаганно-пестрый и красочный. На крошечной сцене иллюзия абсолютно народного действа.
Но свадьба оборачивается смертью, балаганная красочность сменяется цветами скорби. Поразительное сочетание открытости чувства, почти бесстыдности, и аскетичной целомудренности, обжигающей страсти и суровой сдержанности: словно утонченно-изнеженный излом Юга вступает в незримую борьбу с несгибаемостью людей, рожденных каменистой кастильской землей. Леонардо и Невеста, обвитые одним покрывалом кроваво-алого цвета. Сцены погони, мрачный, торжественный танец войны. Два персонажа, названные Лоркой Месяц и Нищенка (молодые актеры Владимир Баландин и Дмитрий Лавров). Блики. Вспышки. Фрагменты. Эти сцены напомнили ахматовскую «Поэму без героя», с ее трагическим балаганом шутов и пророков.
А сама трагедия произойдет за сценой, и мы ее не увидим. И говорить о ней будут не впрямую и тоже сдержанно и сурово. Здесь не положено плакать и рвать на себе одежды. Скорбь должна быть такой же, как и жизнь: внутренней и потаенной. Последний монолог Мизери потрясает именно этим: высокой сдержанностью и тем клокочущим горем, что ощущается в каждой фразе, в каждом слове. «Я достаю слово из глубины гортани», – говорит актриса в интервью. Зрителям остается лишь это Слово услышать.

 

    Юрий ФРИДШТЕЙН
(«Литературная газета», 2001 г.)