Нечто о внутреннем свечении

Я мысленно представляю себе: вот я заканчиваю роман, потом – давно начатую книгу по литературоведению, потом привожу в порядок свои дневники, уезжаю на дачу – и начинается поразительно счастливый процесс – я пишу пьесу. Ну, были у меня такие грехи, да и кто, собственно, из прозаиков пьес не писал? И что интересно – все они после этого так вожделенно снова хотят в театр.
Вот сейчас, перешагивая свои сравнительно недавно прожитые годы, я вспоминаю, что был по-настоящему счастлив, когда Витя Семакин ставил в Костроме мою пьесу «Гибкая пластинка»… Но Витя Семакин – давно лауреат Государственной премии, давно заслуженный артист России… И еще я был поразительно счастлив, когда Игорь Сиренко в Театре Гоголя ставил мою пьесу «Сороковой день». Ах, как нам не повезло, что пьеса эта, вышедшая на изломе перестройки, но продержавшаяся, правда, в репертуаре несколько лет, начала конкурировать со всякой пошлой демократической мутью, шедшей по телевидению и в прессе. Сейчас видно, что «оттяжка» эта была ложной. Но и зрители, не всегда целиком заполнявшие зал, так удивительно эту пьесу принимали, такие поразительные писали письма. Но, собственно, чего я пишу о пьесе в Театре Гоголя к десятилетнему юбилею Театра «Сопричастность»? А здесь просто стянулось все вместе – и мощный, но скромный по степени выражения и неизбежного, к сожалению, в искусстве бахвальства талант Игоря Сиренко – и моя пьеса, вдруг, как мне кажется, собравшая единомышленников, тех самых, которые стали ядром нового театра, его духовными учредителями.
Я не один раз уже говорил, что считаю актерскую профессию самой трудной из всех профессий мира. Это подумать только – что бы ни случилось, как бы для тебя лично жизнь ни кинула карты, а выходи, играй, пляши. Ой, я так сам много смотрел театра и даже в юности сам похаживал по самодеятельной, да и по профессиональной сцене, – что отлично знаю, что такое актер, а что такое представляльщик. Я отчетливо вижу, когда актеры просто вызывают аплодисменты, и по первому движению узнаю избранников, воздух вокруг которых наэлектризован, каждое слово, произнесенное которыми, обладает иным, каким-то мистическим значением. О, это электрическое поле – приходится выражаться языком материальным – которое сгущается и возникает над некоторыми головами. Я должен сказать, что порой эти сгущения не бывают в очень больших театрах, у очень крупных актеров. Между делом, не могу не вспомнить одного очень сильного своего  впечатления от игры Татьяны Васильевны Дорониной. Это было недавнее впечатление, переделка пьесы Ануя, названная «Мадам Александра», и Доронина играла там примадонну. По ходу действия она произносила один и тот же текст, один раз как незаинтересованный читатель, а другой как актриса, которая должна была вбросить этот текст в зал. И что же – в этом самом, не очень-то значительном тексте вдруг произошло? Я, вжавшись спиной в кресло, вдруг понял – что актриса держит весь зал в кулаке. Она – какой-то мастер-кукловод, который может подвесить всю эту огромную аудиторию на ниточки и заставлять двигаться в том направлении, в каком в этот момент бьется ее сердце! Вот оно, это самое сгущение.
Мне тоже повезло. В этом давнем спектакле – пьесу «Сороковой день», не очень умелую, не очень маститого автора Игорю Сиренко дали на отказ, а, может быть, – на провал, вдруг возникли такие поразительные паузы и такие невероятные всполохи внутренних страстей!.. Но я, я отлично знал, что в этой пьесе, рассказывающей о том, как делят наследство после умершего ветерана, происходят перепады страстей, как эгоистически личное мешается с возвышенным, мне это точно было известно: автор написал не все страсти, которые играют актеры. Нужна была мощная внутренняя работа Т. Никольской, Н. Тырина, Н. Кулинкиной, Л. Семенова, чтобы установить эту многозначительную тишину в зале, а потом и вбросить в этот зал крутящуюся шаровую молнию собственных страстей.
Я-то ведь и писал эту пьесу, подражая не современным пьесам движения и лексике двора и плохой газеты. Я признаюсь, что страстно люблю Островского, страстно люблю Горького. Я люблю это нагромождение слов, я люблю эти длинные монологи, которые можно произнести только единственным образом и с единственным смыслом, чтобы не порвать общий рисунок – не войти в конфликт со смыслом автора. И свою пьесу я перегрузил тем, что нынче, казалось, делать нельзя. Длинные, отчаянные монологи, такие трудные и для режиссеров, и для актеров, и для зрителей. Я вообще даже думал во время репетиции, что этот корабль не поплывет. Но Игорь Сиренко, который и в пьесу, и в меня верил больше, чем я, распалил где-то в трюмах корабля топку, завел машину, и, не скрою, что не самая доброжелательная публика первого просмотра вдруг приняла спектакль и пьесу. И, наверное, я зря беру на себя смелость, но мне кажется, что в этот момент образовался театр в театре.
Для нового театра, в общем-то, эта ситуация понятна: театры всегда почковались, часть труппы уходила – или в силу другого понимания искусства, или в силу других обстоятельств. Пьеса оказалась если не знаковой, то смыслообразующей. Были актеры, для которых важно русское слово, был режиссер, для которого важно было, что это слово справедливое и родное. Да и вообще в искусстве масштабы меряются не размерами, а соотношением.
Я помню, что в этот новый театр, названный «Сопричастность», я ездил куда-то на Шоссе Энтузиастов, и тогда мне казалось, что, скорее всего, идея не выстоит в жестокой конкуренции с новым перестроечным искусством. Мы же все знаем, что искусство перестраивается до противного быстрее всего. Достаточно поглядеть на иных выдающихся певиц, которые сейчас с таким энтузиазмом поют о божественном, но уже из-за возраста без голоса, а в свое время пели о партийном звонким и молодым голосом. Но, как ни странно, вот это русское слово «сопричастность», эта, казалось бы, очень незамысловатая игра, для которой требуется нутряк, защитили сами себя.
Потом театр оказался на улице Радио в небольшом доме. Но опять приходится повторять, что масштабы искусства – это масштабы соотношений. Мне казалось, что я участвую в каком-то литературном построении Булгакова. Помните, как один из его героев удивлялся, как в квартиру можно было вместить целый бальный зал! А я всегда удивлялся, что в небольшой домик можно вместить зал, службы, фойе, буфеты, выставку портретов актеров, кассы, кулисы, кондиционеры и большое искусство. Но, наверное, я еще очень неплохой зритель, мне часто нравится там, где другие невнимательны, и я всегда вхожу в положение пьесы, актера и ситуации. Нет-нет, я ничего не забыл – ни Светлану Мизери, ту самую, когда-то приму театра Маяковского, которая сейчас уже много лет работает с Игорем Сиренко, ни Колю Тырина в «Отравленной тунике» Гумилева, ни последних спектаклей «На дне» Горького и «Таланты и поклонники» Островского. Нет, есть особая эстетика, когда ты сидишь в зале, казалось бы, окруженный актерами и начинаешь чувствовать себя то ли в провинции Островского, то ли в ночлежке Горького.
Правда, есть еще некоторая досада: почему ты побыстрее не можешь закончить дела и написать свою новую пьесу, чтобы опять пережить театральные репетиции, актерскую дружбу, любовь завлита и главного администратора и ожидание собственной премьеры.
Да, у меня были интересные жизненные моменты, когда мы с Валерием Фокиным вроде бы собрались поставить спектакль по пьесе «Имитатор». Этот талантливый, тогда еще молодой, режиссер, подававший такие невероятные надежды, превратившийся просто в столичного режиссера, завлек меня своим поразительным обаянием и заставил отказать всегда приятельствующему мне Олегу Табакову, Ширвиндту… Да, это были, конечно, крепкие мастера, способные вывести любой текст. Но тогда я думал, что надо помогать молодым, бестрепетным и перспективным, и вот так мы ходили друг вокруг друга, на театре висел аншлаг, что готовится спектакль «Имитатор», а Фокину нужна была только шумиха и совершенно не нужна была пьеса, которую невероятно трудно было строить. Потому что страсть вообще тот продукт, который и дорого стоит и не всем дан. Лучше подсветить лампочками, лучше сеанс акробатики, и веселое, а по сути – менее конфликтное.
В Театр Игоря Сиренко я ходил почти всегда на каждый спектакль и совершенно не наслаждался собственным текстом, текст как текст, может быть, похуже, чем у меня в прозе. Но, Боже мой, как прелестен был тогда молодой Игорь Угольников, превратившийся ныне в короля кухонного смеха! Я всегда поражался тому, как в пяти фразах О. Жулина говорила в десять раз более того, что я написал, и это было красиво, как мужественен и значителен был тот самый С. Варчук, который просверкал позже по фильмам. То ли это было счастливое время работы с Игорем Сиренко, то ли это было счастливое время встречи с новым театром. И когда из небольшого московского театра «Сопричастность» меня вдруг не зовут на премьеру, я всегда знаю, тем не менее, что состою одним из его негласных учредителей. И всегда думаю: живет такой театр. А если живет – значит, живет и искусство. Счастливого и нового ему десятилетия впереди!

Сергей ЕСИН
(Журнал «Театральный дневник» № 2 2000 г.)