Чему бы жизнь нас не учила

Штрихи к портрету артиста Михаила Жирова

Он один из тех счастливчиков, с кого начинался этот уникальный в своем роде театр «Сопричастность» — так ему повезло однажды, хотя и не в самом начале собственной актерской карьеры. И это было не простое везение, а заслуженный подарок судьбы. За что? Прежде всего за то, что имеет право быть причисленным к реликтовой когорте последних «могикан» — романтиков русской сценической школы психологического переживания.
Корни романтизма у этой актерской генерации надо искать в раннем детстве, в его благодатной атмосфере радостного восприятия всякого неординарного события. Например, первый увиденный вживую спектакль. У Миши Жирова это было бажовское «Серебряное копытце», способное заворожить детское сердце своей сказовой красотой и чисто русской фэнтэзи. Представление изобиловало волшебными эффектами, сверкало красками, пленяло музыкой человеческих голосов, которые разговаривали между собой не так, как в жизни. А если добавить, что все это происходило на сцене Центрального детского театра, который с Измайловской окраины Москвы воспринимался как из другого города да еще в окружении собратьев-гигантов Большого и Малого…
Что мог знать очарованный малыш о выборе судьбы, который вершился в ту самую минуту? Этот выбор не поколебало разочарование школьного времени, когда всем классом ходили на знаменитую мхатовскую «Синюю птицу», за долгие годы сценической жизни изрядно потускневшую. Зато таким образом приоткрылась обратная сторона театральной действительности, в которой сценические чудеса имеют рукотворную природу.
Почти все дети, пережившие сильные зрелищные впечатления, любят играть в театр. Миша Жиров не был исключением. Обстоятельства тому способствовали. Во-первых, это поощрялось в школе, с первого класса. Во-вторых, действовала система внеклассного воспитания школьников, поощрявшая детскую художественную самодеятельность по месту жительства. По всей стране при ЖЭКах, рабочих клубах, Домах культуры существовали детские драмкружки. В них работали настоящие энтузиасты, которых дети благодарно помнят всю жизнь.
С нашим героем все было именно так. Первая учительница Нелли Борисовна Норкина увлекла своих питомцев интереснейшим занятием: коллективным чтением по ролям. Сначала это были сказки, из которых больше всего запомнились «Двенадцать месяцев» Маршака, потом перешли к гоголевскому «Ревизору» и так увлеченно его читали, как будто сочиняли сами по ходу действия. Сколько творческих импульсов пробуждалось при этом!
Овладевать сценической речью юным актерам помогала настоящий профессионал Светлана Владимировна Владимирова: она вела уроки в школе, и в театральном училище. В этом смысле начинающему артисту Михаилу Жирову крупно повезло. Он выделялся среди сверстников природным артистизмом, который умело развивали его наставники.
Первой большой ролью был малосимпатичный хулиган, который в процессе общественного воздействия перевоспитывается в примерного пионера. От хулигана протянулась ниточка к легендарному герою английских баллад Робину Гуду. Этой ролью можно было гордиться, она давала право серьезно задуматься о будущей профессии. Под руководством Светланы Владимировны Жиров готовился штурмовать пороги столичных театральных вузов. Начал с самого в ту пору труднодоступного — Школы-студии МХАТа.
На первом же прослушивании сорвался, хотя отрывок из пушкинской «Полтавы» («Тиха украинская ночь…») они со Светланой Владимировной готовили особенно тщательно. Но во время чтения Софья Станиславовна Пилявская повернулась к соседу и начала с ним разговаривать. Жиров замолчал. Ему предложили продолжать, и все повторилось: как только его переставали слушать, он умолкал. Наконец, Пилявская не выдержала и сказала, как отрезала: «Молодой человек, вам не стоит поступать в театральное заведение…».
Реакция со стороны конкурсанта последовала незамедлительно: «А я буду поступать! Я поклялся сам себе, что я все равно поступлю!». Что им тогда руководило? Юношеское желание доказать всему миру свою правоту? Возможно. Но был в этом и момент собственного самоутверждения. И хотя он заставил мхатовскую комиссию дослушать его до конца, пришлось попрощаться с этими великими стенами. Пошел искать счастья в Щукинское училище.
В «Щуке» прошел два тура без сучка и задоринки. На него сразу обратили внимание Тер-Захарова и Борис Захава. Не скрывали желания видеть его среди своих студентов. Оставалось пройти третий тур и…
Бес толкнул его заглянуть в Щепкинское училище. Зачем? Скорей из любопытства, а подсознательно — лишний раз проверить себя, чтобы не разочаровать «щукинских» педагогов. Пришел без документов, без всяких далеко идущих намерений.
Экзаменаторы в «Щепке» явно скучали, хотя от претендентов не было отбоя. Ни на что не претендующий Жиров чувствовал себя на зависть всем спокойно, свободно и уверенно. Когда читал «Тиха украинская ночь…», испытывал просто наслаждение и от Пушкина, и от самого себя. Комиссия радостно оживилась.
Результат превзошел все ожидания. Сам Григорий Николаевич Дмитриев предложил ему выбрать класс Бориса Марковича Казанского сразу, как только пройдет второй тур. Воодушевленный успехом Жиров легко преодолевает планку второго тура, но тут выясняется, что абитуриент сдает экзамены в обход приемной комиссии. И это естественно, потому что документы были сданы в приемную комиссию Щукинского училища, где ему уже улыбалось актерское счастье. Ситуация отдавала авантюризмом.
К счастью, нашему герою, ошеломленному таким неожиданным поворотом судьбы, достало мужества и самообладания, чтобы честно во всем признаться: «Я очень хочу быть актером, поэтому и решился на такой эксперимент. Но если вы мне гарантируете поступление к вам, я заберу документы из Щукинского…».
Он до сих пор помнит реакцию своего будущего педагога: Борис Маркович Казанский крякнул, снял пенсне, потом опять его надел и сказал: «Я  —  гарантирую». Счастливый Жиров помчался в «Щуку» за документами.
Вообще-то гарантии не потребовались: третий тур при всех мощнейших переживаниях — экзамены проходили в зале, где выпускники показывают дипломные спектакли, в комиссии сидели Виталий Доронин, Михаил Царев, Михаил Жаров и другие корифеи Малого театра — наш герой прошел более чем благополучно. Когда ему предложили исполнить на выбор песню или танец, он спел светловскую «Каховку». В ослепляющем свете софитов ему показалось, что Виталий Доронин улыбается, слушая его, а у того на самом деле выступили слезы — он был первым исполнителем этой песни.
Михаил Жиров сдал все экзамены почти на ура — со вторым результатом!
Вот такое блестящее вступление в профессию, заполненное пятью счастливыми годами учебы у лучших педагогов страны. Оно было счастливо продолжено после учебы, но уже за пределами Москвы.
Еще на четвертом курсе на него обратил внимание Давид Евгеньевич Рондели, основоположник грузинского кино, и пригласил сниматься в своем новом фильме в главной роли. Съемки проходили в Тбилиси. Они совпали с окончанием вуза и распределением на работу в Русский драматический театр им. Грибоедова — тоже, в Тбилиси.
Однако занятый по горло на съемочной площадке, в театре Жиров оказался не у дел. И хотя фильм с его участием «Девушка из камеры N 25» победно шествовал по стране и делал большие сборы (в родной Москве огромная афиша с его портретом в полный рост украшала вход на станцию метро «Площадь Революции»), театральная судьба не складывалась. Сезон в Театре Грибоедова прошел впустую.
Вернулся в Москву. Работал в учебном театре ГИТИСа, где его однажды нашел главный администратор Театра им. Маяковского и сообщил, что сам Андрей Александрович Гончаров желает с ним познакомиться. Знакомство оказалось многообещающим и открывало блестящие перспективы, но тут вмешалась жизнь и на правах безапелляционного верховного драматурга принялась так ломать все его заманчивые театральные проекты, что сегодня можно только удивляться: как он выдержал козни судьбы!
Вместо Театра Маяковского Жиров загремел на два года в армию. Потом семь лет работал в «виртуальном» театре Юденича, с которым мотался по разным сценическим площадкам, переиграл все главные роли в его спектаклях, однако творческая неудовлетворенность рано или поздно должна была настигнуть этого талантливого ищущего и очень требовательного к себе человека.
И вот, казалось, он нашел себя, когда махнув рукой на Москву, уехал по совету друга в Минск и был принят с распростертыми объятиями в Театре драмы им. Горького. Плодотворную и насыщенную творческими удачами работу в этом прославленном коллективе можно было считать возвращением в ту профессию, которой его учили мастера Малого театра. Он был занят почти во всех спектаклях плюс работа на Малой сцене, его актерская репутация была безупречна, и только очередная «подстава» судьбы в лице недобросовестных администраторов заставила Михаила Жирова сменять минское благополучие на полную неизвестность в родной Москве.
К счастью, в Москве сохранились дружеские связи в профессиональных кругах, и благодаря им Жиров с 1988 года по 1990 работает в творческих мастерских, образовавшихся на базе Литературного театра при Союзе театральных деятелей. Здесь были свои крупные удачи в таких спектаклях, как «Власть тьмы», «Горе от ума», «Гроза», «Горячее сердце». Были сногсшибательные замыслы и фантастические проекты, но по мере приближения к роковому 1991-му году нарастало чувство тревоги и возможной потери «насиженного места» с возвращением к нулевой отметке.
Это тревожное чувство овладело и его коллегами. Борис Николаевич Панин предложил свой вариант спасения. Он уже успел познакомиться с директором Театра им. Гоголя Игорем Михайловичем Сиренко, который набирал труппу для нового театра. И как набирал! Во-первых, не каждого встречного звал к себе, во-вторых, как запомнилось Жирову, Сиренко рассказывал о своем театре с сияющими глазами. Словом, завораживал идеей принципиально нового подхода к делу.
У нового театра не было крыши, но было документально оформленное право на свою сценическую площадку, которую предстояло воздвигнуть на развалинах бывшей картонажной фабрики на улице Радио…
С марта 1990 года ведет свое летоисчисление театр «Сопричастность» и с ним — новую счастливую главу в своей биографии Михаил Жиров. ИI хотя первый спектакль, в котором они начинали оба — театр и Жиров, большой славы лично ему, актеру Михаилу Жирову не принес, однако он по сей день вспоминает его с огромным удовлетворением. В этом спектакле главным героем был Сталин, а все другие персонажи возникали в его воспоминаниях в самых разных проявлениях. Жирову довелось, в частности, быть поочереди простым солдатом и майором, но главное было в другом: эта заявка нового коллектива на полноценное существование в перенасыщенном зрелищами мегаполисе мгновенно попала в фокус общественного внимания. Театр угадал болевую точку времени и нашел ее адекватное сценическое отображение. Оно наложилось ни бурный кипящий социальный контекст начала 90-х годов, поэтому «Сталин» имел небывалый успех у публики.
А наш герой? Борис Николаевич Панин однажды верно заметил: «Миша умеет ждать и верить». Первые годы в «Сопричастности» именно так и проходили, пока не случилось ЧП с актером — исполнителем роли Евнуха в «Отравленной тунике» Н. Гумилева. Это тоже одно из первых названий в репертуарной истории театра. Однако у Михаила Жирова встреча с этой стихотворной трагедией была еще до «Сопричастности» — в творческих мастерских при СТД. Он тогда играл Имра, молодого араба, одержимого жаждой мести и ненависти, знойного и коварного любовника, своим появлением способного разрушить мир венценосной семьи правителя Византии.
Словом, почти весь текст трагедии был у него в памяти, поэтому когда у него дома раздался звонок из театра, которым его приглашали на срочный ввод в «Тунику», он медлил с ответом по уважительной причине: сидел за свадебным столом и. между прочим, в главной роли — жениха. На другом конце провода были непреклонны: «Если ты готов доказать свою преданность театру — приезжай и выходи на сцену».
Он приехал, вышел на сцену и сходу прочел без запинки первый монолог Евнуха. Все были просто потрясены, а он столь же просто объяснил: «Мне в «Тунике» все мужские роли нравятся, любую из них могу сыграть, что называется, с листа…».
Это не похвальба — подобные чувства потомственному дворянину Михаилу Жирову неведомы. Отличающая его боевая готовность проистекает из романтического кодекса и старинной русской традиции: «во время репетиции вбирать в себя весь бесценный материал режиссерского решения, который касается тобой роли». Как Актер с большой буквы, он любую роль постоянно шлифует и совершенствует так, что она способна попасть в разряд главных. Таков Евнух в «Отравленной тунике», воплощающий в себе почти необъятное философское начало византийского цезаризма, вернее, его отражение в зеркале преданнейшего слуги и в то же время жреца и тайного двигателя дворцовых интриг. С появлением на сцене Михаила Жарова в этой роли сразу ощущается перспектива трагедии, под знаком которой пройдет все действие.
Роль выверена пластически, как отшлифованный алмаз. Безупречна дикция, разнообразны голосовые модуляции, владение которыми напоминает об утраченном ныне искусстве слова, каковое Жиров унаследовал от своих учителей — корифеев Малого театра.
Его работу в комедии Алексея Николаевича Толстого «Любовь — книга золотая» можно было бы считать проходной, если бы не та мастерская актерская отделка, которую ей придал Жиров. Его персонаж — крестьянин, по барской прихоти отозванный с полевой страды и выставленный шутом гороховым перед нагрянувшей в эту часть земли русской императрицей Екатериной Второй. Благодаря Жирову, проступил мощный социальный фон, ранее почти не замечаемый постановщиками этой смешной адюльтерной комедии. Разумеется, все это было выявлено под руководством постановщика Игоря Сиренко, который заставил потомственного по жизни дворянина Михаила Жирова сыграть русского крестьянина убедительно и выразительно.
Убедительность и выразительность — главные составляющие сценического проживания для этого актера. Это особенно заметно в ролях так называемого социального плана. Прежде всего в спектакле «Без солнца», поставленном по пьесе М. Горького «На дне», в котором Михаил Жиров играет тезку — Михаила Ивановича Костылева, хозяина ночлежки.
По мнению многих критиков и театроведов, эта работа «Сопричастности» — вершинная в его репертуаре. Исключительная заслуга режиссера-постановщика Игоря Сиренко заключается в том, что он перечитал самую знаменитую пьесу Горького свежим взглядом, абсолютно свободным от всех существующих интерпретаций этого классического шедевра. Тут надо коснуться принципиальнейшей черты этого режиссера в его работе с любым материалом: сверхмаксимум внимания к каждому слову и даже воздуху между словами конкретного автора. Отсюда столько ярких находок в спектаклях «Сопричастности», некоторые далее претендуют на звание подлинного открытия.
Так произошло с работой над горьковской пьесой. Помимо социального конфликта, которым всегда славилась эта драма, Игорь Сиренко со своими «сопричастниками» выявил вечную философскую тему, безусловно, заложенную в этом драматургическом материале: непрекращающийся тысячелетний спор между Богом и дьяволом. Он выстроен в форме притчи о явлении в ночлежку Сына Божьего в человеческом образе. И как они его принимают? Разумеется, каждый по-своему. Все эти линии общения обитателей дна со странником Лукой чрезвычайно интересны и захватывают зрителя, что называется, целиком. С каждым появлением на сцене героя Жирова его Костылев оказывается в фокусе зрительского внимания.
Притчеобразностъ постановки не мешает проявлению реалистических характеристик ее героев, на фоне которых персонаж Жирова является значительным достижением. Человек-функция (хозяин ночлежки) и ревнивый любовник, которому суждено пасть жертвой своей ревности и мещанской алчности, он в то же время персонаж: с индивидуальной биографией и своей мотивированной философией жизни. Когда Лука своим странным поведением провоцирует Костылева на откровенность, когда его, что называется, прорвало, он выдвигается на авансцену и произносит свой обличительный монолог с такой истовостью ханжи и фанатика, с такой убежденостъю в чистоте своего преступного бизнеса, сопровождая словесный поток отточенностью пластических реплик, что этим героем невольно начинаешь любоваться. Знаешь, что негодяй, отпетый мерзавец, по которому плачет тюрьма, а вдруг проникаешься каким-то пониманием, что ли, к этому серому напомаженному самодуру…
Очень сильный эффект производит владение сценической речью, свойственное этому актеру. В пьесах классического репертуара это особенно важно. Театр «Сопричастность», можно сказать, демонстративно культивирует эту традицию, носителем которой является Михаил Жиров. В последней его работе — Нароков в «Талантах и поклонниках» Александра Николаевича Островского он буквально купается в самоцветной русской речи и опять-таки умело переключает зрительское внимание на себя в моменты своего выхода на сцену. Он в зонах молчания очень выразителен, чем лишний раз напоминает о своей генетической подключенности к великой и богатейшей на достижения традиции русского психологического театра.
Кодекс старинного романтизма, существовавший на театре, не настаивает на излишней скромности, но между строк поощряет ее. Это особенно чувствуется в общении с Жировым вне театра. Например, он признается в том, что после Нарокова ему стало труднее играть Костылева, хотя зритель этого не видит и вряд ли увидит, потому что это сугубо внутренний глубинный анализ своей работы, доступный только душевно утонченному человеку. Он уверяет, что ему еще «копать и копать», добираясь до самых сокровенных мотивировок поведения своего героя. Он еще не выстроил его биографию в тех филигранных подробностях, которые выкапывал в Костылеве. Ему еще нужно совершить прорыв в полифонию…
Право, тут возникает естественное желание — поспешить в зрительный зал и смотреть, не отрываясь, с какой упоительной свободой чувствует себя на сцене Михаил Жиров, обретший, наконец, свой театр, своего режиссера и достойных партнеров. Пребывая в прекрасной актерской форме, он еще имеет возрастную фору: не столь юн, чтобы не чувствовать опору в накопленном опыте, и не столь немолод, чтобы труд в поте лица над каждой ролью был заметен зрителю.

Галина ТЮРИНА
(Журнал «Театральный дневник № 2 2000 г.)

 

© 2022 МДТ "Сопричастность"